Способ приобщения. Все мы иногда совершаем распространенную ошибку – думаем, что для писательства нужно «правильное» настроение

Все мы иногда совершаем распространенную ошибку – думаем, что для писательства нужно «правильное» настроение. На самом же деле писать можно в любом настроении. Любое сгодится. Хитрость в том, чтобы войти в него, как в комнату, усесться поудобнее и начать писать. Попробуйте провести вот такой эксперимент.

Засеките пятнадцать минут. Найдите что‑нибудь в своей жизни, что вызывает у вас определенное чувство или настроение. Например:

• Сержусь на партнера

• Люблю осенние листья

• Грущу, что маме нездоровится

• Горжусь успехами сына в школе

• Мне нравится Лорино чувство юмора

• Мы сейчас особенно хорошо уживаемся с любимой

«Погрузитесь» в это чувство и десять минут пишите о нем от руки. Когда время выйдет, остановитесь. А потом засеките еще пять минут и напишите, как изменились ваши ощущения благодаря тому, что вы о них написали. Просто наблюдайте: мне стало легче, грустнее, веселее, я злюсь еще больше – или меньше, вижу проблески надежды, чувствую себя решительнее – что угодно. Сделайте несколько заметок, как в полевом дневнике.

Глава 9

Драма

«Пусть драма будет только на бумаге».

Я знаю, что у многих писателей есть уйма требований к условиям, в которых они готовы работать – и чаще всего это отдельная комната. У меня такие были, и мне нравится в них трудиться, но еще чаще мне приходилось писать за кухонным столом, на коленке в несущейся по шоссе машине, в оживленном кафе.

Не хотелось бы спорить с Вирджинией Вульф, дамой твердых убеждений, но все же рискну: она считала, что нам непременно нужна отдельная комната, чтобы можно было оставить за дверью чужие нужды, планы и невзгоды и сосредоточиться на творческом процессе. Иными словами, она советует отдать «всю драму бумаге».

Конечно, в физическом смысле можно захлопнуть дверь и отгородиться от окружающего мира – или хотя бы отгородить от него наши тексты. Но все мы знаем, что такой барьер имеет смысл, коли приносит пользу. Если мы все еще расстроены тем, что произошло за его пределами, писать все равно будет трудно. И поэтому уловка тут такая: захлопываем не физическую дверь, а психологическую – такую, что по‑настоящему прячет нас от окружающих и их планов.

Я написала немало сценариев, пока моя дочь Доменика сначала ползала, а потом и училась ходить, путаясь у меня под ногами. Я отвечала на звонки, меняла пеленки, утихомиривала истерики, вытирала пот со лба, умилялась кукольным одежкам, играла в переодевания – и продолжала писать. Иначе говоря, я всегда стояла по колено в потоке жизни – и в потоке слов.



Как мне это удавалось?

Я договорилась сама с собой – следить, чтобы вся драма доставалась бумаге.

Этот уговор, хоть и простой с виду, – ключ к безмятежности и писательскому успеху. Привычка говорить себе, когда драма подымает голову: «Я подумаю об этом позже – когда закончу писать».

Пока я пишу эти строки, двое самых близких моих друзей выясняют отношения. Оба регулярно звонят мне с жалобами и ультиматумами. Я отвечаю: «Давайте не будем раздувать конфликт. Помните: вы – порядочные люди».

Я говорю это мягко, с заботой. Я как примиритель из романов Джейн Остен. Все это хорошие новости. «Не забывайте, что вы любите друг друга. И раньше, и теперь. Все это скоро закончится», – напоминаю я.

Именно так, и больше ни слова: безупречная беспристрастность, ни на чьей стороне.

Потому ли это, что я – Святая Джулия?

Отнюдь. Про себя я говорю: «Вот дураки. Займитесь уже чем‑нибудь полезным вместо склок. Например, напишите что‑нибудь».

Прислушиваясь к собственным словам, я сажусь за стол и пишу. Пишу, несмотря на ссору лучших друзей. Пишу, несмотря на письма адвокатов, мелькающих, как реактивные самолеты. Я пишу, потому что у меня правило: всю драму – бумаге.

Можно заподозрить меня в безжалостности. Но это заслуженная безжалостность – еще как. Я на личном горьком опыте знаю: стоит ввязаться в личные драмы, и они высосут из меня все силы и соки, их уже не хватит на то, чтобы писать – а я не могу себе этого позволить.

Для писателя личная драма – глоток творческого яда. Для писателя добровольное участие в выяснении отношений – творческий саботаж.

– Это все он! – кричит моя подруга.

– Это все она! – кричит друг.

А я тем временем осторожно держу равновесие посередине.

– Я сейчас не готова во все это ввязываться. Уверена, вы и сами разберетесь. Мне пора писать.

И мне действительно «пора». Это еще одно понятие, усвоенное за эти годы. Каждый день состоит из множества мгновений. И каждый миг перед нами выбор:

Писать двадцать минут или провисеть на телефоне, работая жилеткой?

Погулять двадцать минут с собаками, размышляя о сюжетных линиях, или сказать себе, что гулять некогда, а потом позвонить сестре и пожаловаться, что я живу не своей жизнью?



Отдать всю драму бумаге или же отдаться ей, чтобы она помешала мне писать?

Один из моих любимых фильмов – «Двадцатый век»[13]. Джон Бэрримор там играет безжалостного театрального импресарио. И всякий раз, когда кто‑нибудь переходит ему дорогу, Бэрримор шипит: «Вот крысеныш… Захлопну железную дверь».

Когда железная дверь захлопнута, человек или задача перестают для него существовать. Остается исключительно задача театральной постановки, над которой он в ту минуту размышлял. Другими словами, он безжалостный и сознательный эгоист.

То же самое можно сказать и про мое правило оставлять драму бумаге. Это практика творческой самодостаточности, благодаря которой роскошь отдельной комнаты становится вопросом удобства, но не необходимости.

– У нее сорок восемь часов, чтобы извиниться передо мной, а не то…

– Уверена, все наладится. Вы взрослые люди.

– Он нет!

– Она нет!

– Хм. Мне пора писать.

И на этом я отправляюсь на встречу с чистой страницей. Я захлопываю железную дверь. Отказываюсь вмешиваться в чужие выяснения отношений, если только это не служит моим личным целям. Я делаю, что говорю: спихнули на меня драму – и ее, и вас перенесу на бумагу.


3220348575690229.html
3220410075213844.html
    PR.RU™